Черная Чернушка (mckuroske) wrote,
Черная Чернушка
mckuroske

Боевой конь - главы 2, 3

Глава 2.

В течение следующих долгих суровых зим и туманных летних месяцев мы с Альбертом росли вместе. У годовалого жеребёнка и мальчика-подростка больше общего, чем неловкая неуклюжесть.

Если только Альберт не сидел в деревенской школе или не работал на ферме с отцом, он всегда брал меня и вёл через поля к колючей заболоченной низменности у реки Торридж. Здесь, на единственном ровном участке фермы, он начал моё обучение, сначала просто водя меня шагом и рысью туда-сюда, затем – гоняя меня на корде, сначала в одну сторону, а потом – в другую. По пути назад, на ферму, он позволял мне идти за ним в том темпе, который я сам выбирал, и я научился подходить на его свист, не из послушания, а потому, что мне всегда хотелось быть вместе с ним. Его свист напоминал резкий крик совы – на этот призыв я всегда откликался, и я никогда его не забуду.

Старушка Зои, единственный мой другой товарищ, часто отсутствовала весь день, работая то на пахоте, то на косьбе, то на сборе урожая на ферме, и большую часть времени я был предоставлен сам себе. Летом, в полях, это было терпимо, потому что я всегда слышал, как она работает, и мог перекликаться с ней время от времени, но когда меня запирали в одиночестве в стойле зимой, я за целый день мог не увидеть ни единой живой души, если только за мной не приходил Альберт.
Как Альберт и обещал, именно он заботился обо мне и защищал по мере сил от своего отца, но его отец был вовсе не таким чудовищем, как я думал. Большую часть времени он не обращал на меня внимания, и если бросал на меня взгляд, то лишь издалека. Время от времени он даже бывал дружелюбен, но я никогда не мог полностью доверять ему после нашей первой встречи. Я никогда не подпускал его к себе, всегда пятился и убегал в дальний конец поля, чтобы между нами находилась Зои. Однако каждый вторник отец Альберта непременно напивался, и когда он приходил домой, Альберт часто находил повод побыть со мной, чтобы не дать отцу приблизиться ко мне.

В один из таких осенних вечеров, через пару лет после того, как я появился на ферме, Альберт был в деревне, звонил в колокола в деревенской церкви. На всякий случай он поставил меня в стойло со старушкой Зои, как всегда делал по вечерам во вторник.

- Вместе вы будете в безопасности. Если вы будете вместе, отец не войдёт и ничего тебе не сделает, - сказал он, а потом перегнулся через дверь стойла и рассказал нам о сложностях звонарского дела и о том, что ему доверили большой колокол-тенор, потому что решили, что он уже достаточно вырос, чтобы справиться с ним, и что совсем скоро он будет самым взрослым мальчиком в деревне. Мой Альберт гордился своим мастерством звонаря, и когда мы с Зои стояли – голова к хвосту – в стойле, где сгущался сумрак, убаюкиваемые шестью колоколами, чей звон разносился от церкви над полями в сумерках, мы знали, что он имеет право гордиться. Это самая благородная музыка, ибо все могут услышать её – достаточно только прислушаться.

Наверное, я заснул стоя, потому что не помню, чтобы слышал, как он подошёл, но неожиданно у дверей затанцевал свет фонаря, и кто-то отодвинул засовы. Сначала я подумал, что это Альберт, но колокола всё ещё звонили, а потом я услышал голос, который, несомненно, принадлежал отцу Альберта во вторник вечером после ярмарки. Он повесил фонарь над дверью и подошёл ко мне. В его руке был кнут, и он, спотыкаясь, подошёл ближе.

- Что ж, гордый чертёнок, - сказал он с неприкрытой угрозой в голосе. – Я поспорил, что сумею заставить тебя тянуть плуг до конца недели. Истон и другие в «Георге» считают, что я не справлюсь с тобой. Но я им покажу. Тебя достаточно баловали, а теперь пришло время отработать твоё содержание. Сегодня я примерю на тебя несколько хомутов, найду, какой тебе подходит, и завтра мы начнём пахать. Можно сделать это по-хорошему, а можно по-плохому. Если у меня с тобой будут проблемы, я отлуплю тебя до крови.

Старушка Зои прекрасно знала его настроение, поэтому предупредила меня ржанием, пятясь в тёмный угол стойла, но в этом предупреждении не было необходимости, потому что я чувствовал его намерения. Один взгляд на поднятый кнут заставил моё сердце забиться от страха. Я был в ужасе, я знал, что не могу бежать, потому что бежать мне некуда, поэтому я повернулся к нему задом и ударил. Я чувствовал, что мои копыта попали в цель. Я услышал крик боли и, повернувшись, увидел, как он выползает из стойла, приволакивая негнущуюся ногу и бормоча что-то про жестокое возмездие.

На следующее утро в стойле появились оба: Альберт и его отец. Отец заметно хромал. Каждый из них нёс хомут, и я видел, что Альберт перед этим плакал, потому что на его бледных щёках видны были следы слёз. Они вместе встали в дверях стойла. С несказанной гордостью и удовольствием я заметил, что мой Альберт уже выше своего отца, лицо которого морщилось и кривилось от боли.

- Если бы твоя мать не упросила меня вчера, Альберт, я бы пристрелил этого коня на месте. Он чуть не убил меня. Я предупреждаю тебя: если эта тварь не научится до конца недели тянуть борозду, прямую как стрела, я продам его, обещаю. Тебе решать. Если скажешь, что ты с ним справишься, я дам тебе шанс – но только один. Он не подпускает меня к себе. Он дикий и злобный, и если ты не займёшься его приручением и не выучишь его за эту неделю, его здесь не будет. Понял? Этот конь должен отрабатывать своё содержание, как и все остальные. Мне плевать, красавчик он или нет – ему нужно научиться работать. И я обещаю тебе ещё кое-что, Альберт: если я проиграю спор, я от него избавлюсь.

Он уронил хомут на землю и повернулся на каблуках, чтобы уйти.

- Отец, - решительно сказал Альберт. – Я научу Джои. Не волнуйся, я научу его пахать, как надо, но ты должен пообещать мне, что больше никогда не замахнёшься на него кнутом. С ним нельзя так обращаться. Я знаю его, отец. Я знаю его так, как если бы он был мне братом.

- Учи его, Альберт, и сам с ним разбирайся. Мне плевать, как ты это сделаешь. Не желаю знать, - пренебрежительно бросил его отец. – Я больше никогда не подойду к этому зверю. Я его сначала пристрелю.

Но Альберт зашёл в стойло вовсе не для того, чтобы утешить меня, как обычно, и не для нежных разговоров. Вместо этого он подошёл и сердито посмотрел мне в глаза.

- Это было просто глупо, - сурово сказал он. – Если хочешь жить, Джои, тебе придётся учиться. Ты больше никогда никого не ударишь. Он серьёзно, Джои. Он бы точно застрелил тебя, если бы не мать. Это она спасла тебя. Он не послушал бы меня, и никогда не послушает. Так что никогда, Джои. Никогда.

Теперь его голос изменился, и он заговорил так, как говорил обычно.

- У нас неделя, Джои, только неделя, чтобы ты научился пахать. Я знаю, что в тебе течёт кровь породистых лошадей, и ты, наверное, считаешь, что ты выше этого, но тебе придётся этим заняться. Мы будем учить тебя вместе со старушкой Зои, и нас ждёт тяжёлая работа – особенно для тебя, потому что ты ещё не достиг нужного состояния. Ты ещё слишком мал. К концу ты уже не будешь так сильно любить меня, Джои. Но отец не шутит. Он человек слова. Если уж он решил, так и будет. Он скорее продаст тебя, даже застрелит, чем проиграет пари, будь уверен.

В то же утро, когда туман ещё висел над полями, меня вывели на Лонг Клоуз бок о бок со старушкой Зои в хомуте, который болтался у меня на плечах. Тогда и началось моё обучение в качестве фермерской лошади. Мы впервые шагали в упряжке вместе, хомут натирал мне шкуру, а ноги утопали в мягкой почве от усилий, которые я прилагал. Сзади Альберт, почти не переставая, кричал и щёлкал хлыстом всякий раз, стоило мне замешкаться или сойти с прямой – всякий раз, когда ему казалось, что я недостаточно стараюсь – уж он-то знал это. Это был совсем другой Альберт. Куда подевались ласковые слова и доброта, которую я видел прежде? В его голосе прорезались суровость и резкость, которые показывали, что он не потерпит от меня неповиновения. Рядом со мной налегала на хомут и молча тянула старушка Зои, её голова была опущена, ногами она глубоко погружалась в почву. Ради неё и ради себя самого – и ради Альберта – я всем весом налёг на хомут и принялся тянуть. В эту неделю мне предстояло получить первые знания о том, как должен пахать крестьянский конь. Каждый мой мускул болел от напряжения, но, я как следует отдохнул ночью, вытянувшись в стойле, и на следующее утро был свеж и готов к работе.

Каждый день работа удавалась мне всё лучше, мы отлично пахали вместе, Альберт всё меньше и меньше пользовался кнутом и снова стал ласково заговаривать со мной, пока к концу недели я не был уверен, что вновь завоевал его расположение. А затем, как-то днём, когда мы закончили пахать нетронутую полосу вокруг Лонг Клоуз, он отцепил плуг и обнял нас обоих.

- Всё хорошо, вы справились, мои милые. Вы справились, - сказал он. – Я не говорил вам, потому что не хотел вас отвлекать, но отец и мистер Истон наблюдали за нами сегодня из дома.

Он почесал нас за ушами и погладил нас по мордам.

– Отец выиграл своё пари и сказал мне сегодня за обедом, что если мы закончим поле сегодня, он забудет о том, что случилось, а ты можешь остаться, Джои. Ты справился, мой красавчик, и я так горжусь тобой, что мог бы расцеловать тебя, глупыш, но не буду, потому что они смотрят. Теперь он разрешит тебе остаться, я уверен. Мой отец – человек слова. Можешь не сомневаться – по крайней мере, пока он трезвый.

Это случилось несколько месяцев спустя: когда мы возвращались с заготовки сена в Грейт Медоу по утоптанной и покрытой опавшими листьями дороге, которая вела на двор фермы, Альберт впервые заговорил с нами о войне. Его свист вдруг оборвался.

- Мама говорит, что, наверное, начнётся война, - печально сказал он. – Я не знаю, почему она началась – из-за какого-то старого герцога, которого где-то подстрелили. Не знаю, кому какая разница, но мама говорит, что нам всё равно придётся ввязаться. Но нас здесь это не затронет, я уверен. Мы будем жить как раньше. Мне пятнадцать, меня всё равно ещё не возьмут – по крайней мере, она так сказала. А знаешь, Джои, если будет война, я хотел бы пойти. Мне кажется, я был бы хорошим солдатом, как думаешь? Я бы отлично смотрелся в форме, правда? И я всегда мечтал маршировать под барабанный бой оркестра. Только представь себе, Джои! И если уж на то пошло, ты бы тоже был отличным боевым конём, это точно – если ты будешь скакать так же, как пашешь – а я в этом не сомневаюсь. Мы были бы отличной парой. И спаси Бог германцев, если им когда-нибудь придётся воевать против нас с тобой.

Однажды, жарким летним вечером, после долгого пыльного дня в полях я был занят отрубями и овсом, а Альберт всё ещё растирал меня пучками травы и болтал об изобилии хорошей соломы, которую запасли на зимние месяцы, и о том, как хороша пшеничная солома для покрывания крыш, которым они займутся, и тут я услышал тяжёлые шаги его отца, приближавшиеся к нам через двор. Подходя, он кричал:

- Мать! – звал он. – Мать, выходи!

Это был его нормальный голос, трезвый голос, это был голос, который не нёс мне страха.

- Война, мать. Я только что узнал в деревне. Почтальон принёс эту новость сегодня днём. Германцы пришли в Бельгию. Теперь уж наверняка. Мы объявили войну вчера, в одиннадцать. Мы воюем с германцами. Мы их так вздуем, что они забудут грозить кулаками кому бы то ни было. Всё кончится через несколько месяцев. Так всегда было. Стоит британскому льву заснуть – и они считают, что он умер. Мы проучим их хорошенько, мать – дадим им урок, который они никогда не забудут!

Альберт прекратил чистить меня и уронил солому на землю Мы подошли к двери стойла. Его мать стояла на ступеньках у двери дома, рука её была прижата ко рту.

- О, Боже, - прошептала она. – Господи Боже.

Глава 3.

Тем летом на ферме постепенно – так постепенно, что я едва заметил – Альберт начал ездить на мне верхом, когда отправлялся с фермы, чтобы проверить овец. Старушка Зои бежала следом за нами, а я останавливался время от времени, чтобы убедиться, что она не отстала. Я даже не помню, когда в первый раз он надел на меня седло, но, видимо, когда-то он это сделал, потому что к моменту объявления войны тем летом Альберт уже ездил на мне верхом к овцам каждое утро и почти каждый вечер после работы. Постепенно я запомнил каждую дорогу в округе, каждый шепчущий дуб и каждые хлопающие ворота. Мы плескались в ручье у рощи Инносентс Гроув, а потом с грохотом скакали по участку Ферни Пис. Когда Альберт ездил на мне верхом, он не цеплялся за повод, не дёргал мне рот; ему было достаточно мягкого двинуть ногой и коснуться меня каблуком, чтобы сообщить мне то, что он хотел. Мне кажется, он мог бы ездить на мне и без этого, так хорошо научились мы понимать друг друга. Если он не беседовал со мной, он постоянно свистел или пел, и это как-то подбадривало меня.

Сначала война почти не затронула нас, обитателей фермы. Нужно было свернуть в тюки и составить в скирды ещё много соломы на зиму, и нас со старушкой Зои каждое утро рано выводили в поля на работу. К нашему большому облегчению, Альберт теперь взял на себя большую часть работы с лошадьми, оставляя отца присматривать за свиньями и крупным скотом, проверять овец, чинить заборы и копать канавы, так что мы видели его едва ли по несколько минут в день. И всё же, несмотря на повседневную рутину, на ферме росло напряжение, и у меня появились дурные предчувствия. На ферме постоянно вспыхивали долгие жаркие перепалки, иногда между отцом и матерью Альберта, но чаще, как ни странно, между Альбертом и его матерью.

- Ты не должен винить его, Альберт, - гневно набросилась она на мальчика как-то утром у двери в конюшню. – Между прочим, всё это он сделал для тебя. Когда лорд Дентон десять лет назад предложил ему продать ферму, он взял ссуду, чтобы у тебя было своё хозяйство, когда ты вырастешь. И именно ссуда ужасно беспокоит его, и из-за неё он пьёт. Так что, если иногда он не в себе, у тебя нет права критиковать его. У него уже не то здоровье, что было раньше, и он не может отдавать всего себя работе на ферме, как раньше. Ему уже за пятьдесят, знаешь ли – дети редко думают о том, стары или молоды их отцы. А тут ещё и война. Война беспокоит его, Альберт. Он боится, что цены упадут, и в глубине души он, наверное, считает, что должен сражаться во Франции – но он слишком стар для этого. Попытайся понять его, Альберт, он заслуживает этого.

- Ты-то ведь не пьёшь, мама, - с негодованием воскликнул Альберт. – А ведь у тебя тоже заботы, так же, как и у него. И даже если бы ты пила, ты бы не орала на меня так, как он. Я выполняю всю работу, какую могу, и даже больше, а он всё равно постоянно жалуется, мол, это не сделано, и то не выполнено. Он недоволен всякий раз, когда я вывожу Джои вечером. Он даже не позволяет мне раз в неделю звонить в колокол. Это глупо, мама.

- Я знаю, Альберт, - сказала мать уже мягче и взяла его руку в свои. – Но ты должен попытаться разглядеть в нём хорошее. Он хороший человек – это правда. Ты ведь тоже помнишь, каким он бывает хорошим, верно?

- Да, мама. Я помню, – признался Альберт. – Только пусть он перестанет ворчать на Джои. В конце концов, Джои сейчас отрабатывает своё содержание, и он должен иметь свободное время для собственного удовольствия, как и я.

- Конечно, милый, - сказала она, беря сына за локоть и ведя его к дому. – Но ты же знаешь, что он чувствует к Джои, правда? Он купил его назло другому, и с тех пор раскаивается. Он всегда говорит, что для работы на ферме ему нужна только одна лошадь, а твоя лошадь проедает деньги. Вот что его беспокоит. Фермеры и лошади – всегда одно и то же. Мой отец тоже был таким. Но он изменит своё мнение, если ты будешь добр к нему – я уверена.

Но Альберт и его отец почти перестали разговаривать в те дни, и всё больше и больше использовали мать мальчика как посредника для переговоров. Как-то в среду утром, спустя всего несколько недель после начала войны, она опять пыталась рассудить их во дворе. Как обычно, отец Альберта предыдущим вечером пришёл с рынка пьяным. Он сказал, что забыл вернуть хряка, которого взял на время для того, чтобы свести его со свиноматками и молодыми свиньями. Он велел Альберту сходить за хряком, но Альберт резко воспротивился, и между ними разгорелся спор. Отец Альберта говорил, что «у него есть дела», а Альберт настаивал, что ему надо чистить конюшню.

- Милый, ты потратишь не больше получаса, чтобы отвести хряка через поле в Ферсден, - быстро сказала мать Альберта, пытаясь смягчить неизбежное.

- Хорошо, - уступил Альберт, как он всегда делал, если мать вмешивалась, потому что не любил расстраивать её. – Для тебя, мама, я сделаю это. Но только при условии, что вечером я смогу вывести Джои. Я хочу поохотиться на нём зимой, и мне надо подготовить его.

Отец Альберта молчал, поджав губы, и тогда я заметил, что он смотрит прямо на меня. Альберт повернулся, нежно потрепал меня по носу, вытащил палку из груды дров у дровяного сарая и пошёл к свинарнику. Через несколько минут я увидел, как он гонит огромного чёрно-белого хряка со двора по направлению к дороге. Я заржал ему вслед, но он не обернулся.

Отныне, если отец Альберта и заходил в стойло, то лишь за тем, чтобы вывести старушку Зои. В те дни он оставил меня в покое. Он набрасывал на Зои седло во дворе и уезжал в горы за фермой, чтобы проверить овец. Поэтому не было ничего странного в том, что в то утро он пришёл в конюшню и вывел Зои. Но когда после этого он вернулся в стойло и начал ласково разговаривать со мной, предлагая ведро овса со сладким запахом, я тут же заподозрил неладное. Но овёс и моё любопытство пересилили здравый смысл, и ему удалось набросить на меня недоуздок, прежде чем я отпрянул. Однако его голос был необычно ласков и нежен, когда он затянул недоуздок и медленно протянул руку, чтобы потрепать меня по шее:

- С тобой всё будет хорошо. Они приглядят за тобой – они обещали. А мне нужны деньги, Джои; мне очень нужны деньги.

Продолжение

Tags: war horse, переводы
Subscribe

  • Всё плохо-плохо-плохо

    Рутгер Хауэр умер, Харри Холе вот-вот утонет, Домогаров снимает грустный фильм про собаку, в "Одессе" из Ярмольника и Розановой сделали стариков (я…

  • Лытдыбр

    Совсем нет времени и сил довыложить фотографии из Рима. Но я постараюсь. А сегодня - немножко лытдыбра (многие его уже видели в ФБ, так что…

  • Осень

    (в пару фотографии shurra)

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 7 comments