Черная Чернушка (mckuroske) wrote,
Черная Чернушка
mckuroske

Category:

Боевой конь - главы 6, 7

Глава 6

На корабле нас окутывала атмосфера радостного волнения и ожидания. Солдаты излучали оптимизм, будто направлялись на какой-то грандиозный военный пикник; похоже, ничто в мире их не волновало. Ухаживая за нами в стойлах, они перешучивались и смеялись, как никогда раньше. А нам нужна была их уверенность, ибо плыли мы в шторм, и многие из нас были возбуждены и волновались, когда корабль швыряло по бурному морю. Некоторые лягались в стойлах, в отчаянных попытках вырваться и найти землю, которая не качалась бы и не проваливалась под ногами, но рядом всегда были солдаты, готовые удержать и подбодрить нас.

Меня, однако, утешил не капрал Сэмюел Перкинс, который приходил и обнимал меня за голову в самые сложные минуты; даже его похлопывания были настолько властными, что я не чувствовал ласки. Утешал меня Топторн, который оставался абсолютно спокоен. Он склонял ко мне голову над перегородкой и позволял мне опереться на свою шею, пока я пытался выкинуть из головы качания корабля и звуки, выдававшие неконтролируемый страх лошадей вокруг нас.

Но как только мы причалили, настроение изменилось. Кони вновь обрели спокойствие, почувствовав под копытами твёрдую, устойчивую землю, но солдаты притихли и угрюмо проходили вдоль бесконечных рядов раненых, ожидавших погрузки на корабль, который должен был отвезти их обратно в Англию. Когда нас выгрузили и вели по пристани, капитан Николс шёл рядом со мной, отворачиваясь и глядя на море, чтобы никто не заметил слёзы в его глазах. Раненые были везде: они лежали на носилках, стояли на костылях, сидели в санитарных повозках, и на каждом тоска и боль оставили неизгладимый след. Они пытались казаться храбрыми, но даже шутки и остроты, которые они кричали нам вслед, были угрюмы и полны тяжёлого сарказма. Ни один сержант, никакой вражеский обстрел не сумел бы так быстро и эффективно утихомирить солдат, как это ужасное зрелище, потому что здесь люди впервые увидели своими глазами ту войну, на которую они направлялись, и никто в эскадроне, похоже, не был к ней готов.

Оказавшись на плоской, открытой местности, эскадрон отбросил непривычное для себя уныние, которое было охватило всех, и вновь обрёл бодрость духа. Солдаты снова пели и над чем-то смеялись, сидя в сёдлах. Нам предстоял очень долгий переход в пыли, в течение всего дня и следующего. Мы останавливались каждый час на несколько минут и снова двигались вперёд до самых сумерек, когда можно было разбить лагерь где-нибудь рядом с деревней, обязательно у ручья или у реки. О нас хорошо заботились в том переходе, солдаты часто спешивались и шагали рядом, чтобы дать нам необходимый отдых. Но слаще всего были полные вёдра прохладной, утоляющей жажду воды, которые они приносили нам каждый раз, когда мы останавливались у ручья. Я заметил, что Топторн, прежде чем начать пить, всегда тряс головой в воде, так что и я рядом с ним всегда получал свою порцию освежающего душа, и вода текла по моей морде и шее.

Лошадей привязывали в линию на открытом воздухе, так же, как на учениях в Англии, так что мы уже были закалены для жизни под открытым небом. Но теперь похолодало, поскольку каждый вечер спускались влажные осенние туманы, леденившие наши тела. Мы получали достаточно корма по утрам и вечерам, щедрые порции зерна из торб, и при всякой возможности мы щипали траву. Как и людям, нам приходилось учиться жить за счёт земли.

Каждый час похода приближал нас к отдалённому грохоту пушек, и по ночам горизонт теперь освещался оранжевыми вспышками от края до края. Я уже слышал треск ружейных выстрелов в казармах, и это ничуть не пугало меня, но от рычащего крещендо больших пушек по моей спине пробегала дрожь, и мой сон постоянно нарушался рваными кошмарами. Но когда бы я ни проснулся, вырванный из сна артиллерией, я всегда обнаруживал рядом Топторна, и он вселял в меня храбрость и поддерживал меня. Для меня это стало медленным крещением огнём, но без Топторна я, пожалуй, никогда не привык бы к артиллерии, ибо ярость и жестокость грома по мере приближения к линии фронта, казалось, поглощали мою силу так же, как и волю.

На марше мы с Топторном всегда шли рядом, потому что капитан Николс и капитан Стюарт редко расставались. Казалось, что по характеру они стояли особняком от своих более энергичных товарищей — офицеров. Чем больше я узнавал капитана Николса, тем больше он мне нравился. Он сидел на мне так же, как раньше Альберт, и правил мягкой рукой и крепким нажатием коленями так, что несмотря на свои размеры — а он был крупным мужчиной — я легко нёс его на себе. И у него всегда было для меня тёплое слово ободрения или благодарности после длительной поездки. Это был приятный контраст с капралом Самюэлем Перкинсом, езда которого была такой жёсткой во время учёбы. Он иногда попадался мне на глаза, и я жалел лошадь, всадником которой он был.
Капитан Николс не пел и не свистел, как Альберт, но время от времени он разговаривал со мной, когда мы были одни. Кажется, никто точно не знал, где враг. Но без сомнения, враг наступал, а мы отступали. Мы должны были не дать врагу обойти нас с флангов — нельзя было позволить врагу встать между нами и морем и обойти с фланга британские экспедиционные войска. Но эскадрону надо было сначала найти врага, а того нигде не было видно. Мы рыскали по местности много дней, пока, наконец, не наткнулись на неприятеля — и это был день, который я не забуду никогда: день нашего первого сражения.

По колонне пробежал слух о том, что заметили врага — пехотный батальон на марше. Противник находился на открытом месте, примерно в миле, скрытый от нас дубовой рощей, которая росла вдоль дороги. Прозвучали приказ: «Вперёд! Эскадрон — в колонны! Обнажить сабли!» Солдаты, все как один, наклонились и вынули сабли из ножен, и в воздухе засверкала сталь, пока каждый не приложил свою саблю к плечу. «Эскадрон, правое плечо!» - прозвучала команда, и мы двинулись шеренгой в лес. Я чувствовал обхватившие мои бока колени капитана Николса, и он ослабил повод. Его тело было напряжено, и впервые я ощутил на своей спине его тяжесть. «Спокойно, Джои, - мягко сказал он. - Спокойно. Не волнуйся. Мы выберемся целыми, не беспокойся».

Я повернулся и взглянул на Топторна, который уже привстал на кончики копыт, готовый пуститься рысью по приказу, который, как он знал, должен был вот-вот последовать. Я инстинктивно придвинулся ближе к нему, и, со звуком горна, мы вырвались из тени деревьев на солнечный свет, в битву.

Мягкий скрип кожи, звон сбруи, отрывистые лающие команды утонули в стуке копыт и криках солдат, когда мы галопом ринулись на врага в долину, что простиралась под нами. Уголком зрения я видел блеск тяжёлой сабли капитана Николаса. Я чувствовал его шпоры у себя на боках и слышал его боевой клич. Я видел, как серые солдаты перед нами подняли винтовки и услышал смертельный треск пулемёта, а затем внезапно ощутил, что на мне не было всадника, что моя спина больше не чувствует веса, и что я один впереди эскадрона. Топторна больше не было рядом со мной, но позади были другие лошади, и я знал, что могу скакать только в одну сторону — вперёд. Меня вёл слепой ужас, разлетающиеся стремена били меня, вгоняя в исступление. Поскольку мне не приходилось нести на себе всадника, я первым достиг стрелков, стоящих на коленях, и они разбежались.

Я бежал, пока не оказался в одиночестве, вдали от шума сражения, и я бы никогда не остановился, если бы вновь не обнаружил рядом с собой Топторна, и капитан Стюарт не наклонился бы, чтобы подхватить мой повод и отвести меня обратно, на поле боя.

Я слышал, как говорили о нашей победе, но повсюду лежали мёртвые и умирающие лошади. Более четверти эскадрона потеряли мы в одной этой атаке. Это было так быстро и так смертельно. Группку пленников в серой форме согнали под деревья, пока эскадрон перестраивался и обменивался нелепыми воспоминаниями о победе, завоёванной, скорее, случайно, а не в соответствии с планом.
Я никогда больше не видел капитана Николса, и для меня это было большим, ужасным горем, потому что он был добрым, мягким человеком, и хорошо обо мне заботился, как и обещал. Мне ещё предстояло узнать, что в мире было немного таких замечательных людей.

- Он бы гордился тобой, Джои, - сказал капитан Стюарт, ведя меня обратно к линии лошадей вместе с Топторном. - Он бы гордился тобой, тем, как ты бежал там. Он умер, ведя людей в атаку, а ты закончил её за него. Он бы гордился тобой.

Топторн стоял надо мной той ночью, в лагере, на краю леса. Мы с ним оглядывали залитую лунным светом долину, и я скучал по дому. Лишь кашель, доносящийся до нас время от времени да топот часовых нарушали ночную тишину. Пушки, наконец, умолкли. Топторн опустился на землю рядом со мной, и мы заснули.

Глава 7.

Сразу после подъёма на следующее утро, когда мы шуршали висящими на мордах торбами, доедая остатки овса, я увидел капитана Джейми Стюарта, направлявшегося к нам вдоль рядов лошадей. За ним, путаясь в огромной шинели, с фуражкой на голове, следовал молодой солдат, которого я никогда раньше не видел. Под фуражкой я разглядел розовое юное лицо, и он сразу же напомнил мне Альберта. Я почувствовал, что он боится меня, потому что приближался он неуверенно и неохотно.

Капитан Стюарт первым делом провёл рукой по ушам Топторна и погладил его мягкую морду, как он всегда делал по утрам, а затем протянул руку и ласково потрепал меня по шее.

- Что ж, кавалерист Уоррен, вот он, - сказал капитан Стюарт. - Подойдите поближе, солдат, он не укусит. Это Джои. Этот конь принадлежал моему лучшему другу, так что заботьтесь о нём, ясно?

Его голос звучал твёрдо, но без неприязни.

- Солдат, я буду приглядывать за вами постоянно, потому что эти два коня неразлучны. Это лучшие кони в эскадроне, и они знают это. - Он подошёл ближе ко мне и убрал мне чёлку со лба. - Джои, - прошептал он, - позаботься о нём. Он всего лишь мальчик, и ему уже пришлось на этой войне нелегко.

Так что, когда эскадрон выехал из леса в то утро, я обнаружил, что не могу больше идти рядом с Топторном, как раньше, когда я принадлежал капитану Николсу, но шагаю теперь в длинной кавалерийской колонне, следующей за офицерами. Однако всякий раз, когда мы останавливались, чтобы нас накормили или напоили, Уоррен обязательно подводил меня туда, где стоял Топторн, чтобы мы могли быть вместе.

Уоррен не был хорошим всадником — мне это стало ясно с того мгновения, как он взгромоздился на меня. Он всегда был напряжён, и сидел в седле тяжело, как мешок с картошкой. Он не обладал ни опытом и уверенностью капрала Сэмюела Перкинса, ни утончённостью и чувствительностью капитана Николса. Он неровно покачивался в седле и всегда держал повод слишком туго, так что я вынужден был постоянно дёргать головой, чтобы немного ослабить натяжение. Но вне седла он был добрейшим человеком. Он тщательно и ласково ухаживал за мной, сразу же обрабатывая часто возникающие у меня болезненные язвы от седла, натёртые места и распухшие ноги, которые были моим слабым местом. Он заботился обо мне так, как не заботился никто после того, как я покинул дом. В течение следующих нескольких месяцев лишь его любовь и забота помогли мне выжить.

В ту первую военную осень произошло несколько небольших стычек, но, как и предсказывал капитан Николс, нас всё меньше и меньше использовали в качестве кавалерии, но всё больше — как средство передвижения конной пехоты. Стоило нам наткнуться на врага, солдаты спешивались, хватали свои ружья и оставляли лошадей вне поля зрения врагов, под присмотром нескольких солдат, так что мы не видели боёв сами, а лишь слышали отдалённый треск ружейного огня и пулемётные очереди. Когда эскадрон возвращался и двигался дальше, одна-две лошади всегда оставались без всадников.

Мы шли долгие часы и дни, и казалось, мы будем двигаться бесконечно. Но затем вдруг по пыли мимо нас пролетал с рёвом мотоцикл, раздавались отрывистые команды и пронзительный звук горна, и вновь эскадрон сворачивал с дороги и бросался в атаку.

Именно в течение этих долгих мучительных маршей и холодными ночами Уоррен начал беседовать со мной. Он рассказал, как в том же бою, когда погиб капитан Николс, под ним застрелили лошадь, и как, всего за несколько недель до этого, он был учеником кузнеца вместе с отцом. А затем разразилась война. Он сказал, что не хотел идти на фронт, но после разговора отца с владельцем деревни, у которого они арендовали дом и кузницу, отцу ничего не оставалось, как отправить его в армию. А поскольку вокруг Уоррена всегда были лошади, он и вступил добровольцем в кавалерию.

- Знаешь, Джои, - сказал он как-то вечером, чистя мне копыта, - я думал, что больше никогда не сяду на лошадь после того первого боя. Странно, Джои, но дело не в стрельбе — стрельбы я почему-то не испугался. Сама мысль снова сесть на лошадь пугала меня до смерти. Ты, наверное, не поверишь в это. Я ведь кузнец, сам понимаешь. Но я уже преодолел этот страх, и всё это благодаря тебе, Джои. Это ты вернул мне уверенность в себе. Когда я на твоей спине, я ощущаю себя рыцарем в доспехах.

Затем, с приходом зимы, дождь полил стеной. Сначала он освежал, и приносил приятный отдых от пыли и мух, но затем поля и тропинки под ногами превратились в грязь. Эскадрон больше не мог разбивать лагерь на сухих местах, так что и люди, и лошади были постоянно мокрые насквозь. От проливного дождя не было никакого спасения, и теперь по ночам нам приходилось стоять по самые щётки в холодной, липкой грязи. Но Уоррен преданно ухаживал за мной, везде, где можно, находя для меня укрытие, согревая меня растираниями сухой соломой, когда ему удавалось ее найти, и обеспечивая мне хорошую порцию овса в торбе, чтобы поддержать мои силы. Шли недели, его гордость моей силой и выносливостью стала очевидна для всех, так же, как и моя привязанность к нему. «Хорошо бы, - думал я, - чтобы он мог только ухаживать за мной, а ездил бы на мне кто-нибудь другой».

Мой наездник, Уоррен, много говорил о том, как идет война. Он сказал, что нас должны отвести в резерв, в тыл. Оказалось, что армии встали друг против друга и окопались. Землянки вскоре стали траншеями, а траншеи сливались друг с другом, двигаясь зигзагами через всю страну, от моря до Швейцарии. Весной, рассказывал он, мы снова понадобимся, чтобы снять эту блокировку. Кавалерия могла пройти там, где не могла пройти пехота, и была достаточно быстра, чтобы перебраться через траншеи. Мы покажем пехоте, что надо делать, говорил он. Но сначала нужно было пережить зиму, потому что земля затвердела достаточно для того, чтобы снова можно было эффективно использовать кавалерию.

Мы с Топторном провели зиму, старательно заслоняя друг друга от снега и ледяного дождя, а всего в нескольких милях от нас почти каждый день и каждую ночь беспрестанно гремели пушки. Нам бодро улыбались солдаты в касках, которые двигались к линии фронта, насвистывая, напевая и перешучиваясь на марше, а затем мы видели остатки отрядов, пробивавшиеся назад, измученные и молчаливые в промокших капюшонах, по которым стекали струи дождя.
Иногда Уоррен получал письмо из дома и читал его мне осторожным шёпотом, чтобы никто другой не услышал. Все письма были от его матери, и писала она почти одно и то же:

«Милый Чарли, - зачитывал он, - Отец надеется, что с тобой всё в порядке, и я тоже надеюсь. Нам очень не хватало тебя на Рождество — кухонный стол выглядел пусто без тебя. Но твой братишка помогает с работой, когда может – отец говорит, что он хорошо справляется, хоть ещё и маловат, и у него не хватает силы удержать наших лошадей. Минни Уиттл, старушка вдова с фермы Ганнифорд, умерла на прошлой неделе, во сне. Ей было восемьдесят, так что ей не на что жаловаться, хотя думаю, она бы всё равно ворчала, если бы могла. Он всегда была ворчливой брюзгой, помнишь? Что ж, сынок, вот и все наши новости. Твоя Салли из деревни передаёт привет и просит сказать, что сама скоро напишет. Береги себя, милый сыночек, и скорее возвращайся домой.
Твоя любящая мать»

- Только Салли не напишет, Джои, она не умеет — почти не умеет. Но как только мы покончим с этой войной, я вернусь домой и женюсь на ней. Я вырос с ней, Джои, я знаю её всю жизнь. Наверное, я знаю её так же, как самого себя, а люблю её гораздо больше.

Уоррен нарушал жуткое однообразие той зимы. Он ободрял меня, и я видел, что Топторн тоже радуется каждому его приходу. Он и не знал, сколько добра сделал нам. В ту страшную зиму очень многие лошади отправились к ветеринару и больше не вернулись. Как у всех армейских и верховых лошадей, наша шерсть была коротко острижена, поэтому нижняя четверть тела была открыта грязи и дождю. Самые слабые из нас страдали первыми, потому что не могли как следует восстановить силы, и их состояние быстро ухудшалось. Но мы с Топторном дождались весны, а Топторн пережил даже страшный кашель, который сотрясал весь его мощный корпус так, будто хотел вырвать из него жизнь. Его спас капитан Стюарт, кормивший его горячим пойлом из отрубей и старательно укрывавший его в самую холодную погоду.

А затем, в одну из ледяных ночей ранней весной, когда наши спины покрывал иней, солдаты вернулись к лошадям неожиданно рано. Это было до рассвета. В ту ночь нас беспрестанно обстреливали, и в лагере вдруг поднялась суматоха. Это не было обычное учение, которого мы ожидали. Солдаты пришли к нам в полном обмундировании, каждый с двумя патронташами, сумкой с противогазом на плече, с винтовкой и саблей. Нас оседлали и в молчании вывели из лагеря на дорогу. Солдаты говорили о предстоящем сражении, и всё недовольство и раздражение от вынужденного безделья исчезло, когда они запели, сидя в сёдлах. И мой Уоррен пел с тем же энтузиазмом, как и остальные. В сером холоде ночи наш эскадрон присоединился к полку на развалинах деревеньки, населённой лишь котами, и мы прождали там около часа, пока бледный рассвет не начал разгораться над горизонтом.

Пушки всё еще яростно ревели, и земля дрожала у нас под ногами. Мы прошли мимо полевых госпиталей и лёгких пушек, прежде чем перейти на рысь за траншеями и впервые увидеть поле боя. Вокруг царило запустение, всё было разрушено. Не было ни одного целого строения. Ни травинки не росло на истоптанной разорённой земле. Пение вокруг прекратилось, и мы двигались вперёд в зловещем молчании, проходя через траншеи, битком набитые людьми со штыками на винтовках. Они подбадривали нас, когда мы простучали копытами по доскам, уходя в глубь заброшенной ничьей земли, в глушь, полную колючей проволоки, ям от снарядов и страшном мусоре войны. Внезапно пушки умолкли. Мы шли сквозь колючую проволоку. Эскадрон развернулся в широкую, неровную линию, и прозвучал горн. Я почувствовал, как мне в бока вонзаются шпоры, и двинулся рысью рядом с Топторном.

- Сделай так, чтоб я мог гордиться собой, Джои, - сказал Уоррен, обнажая саблю. - Прошу тебя.

Продолжение

Tags: war horse, переводы
Subscribe

  • Ваше окно

    Вот и берегитесь все! А какое окно ваше?

  • Книжечки и фильмики

    Начиталась и насмотрелась гадостей. 1. Тана Френч "Ведьмин вяз" Вот так живёшь-живёшь - всё хорошо, всё удаётся, всё само собой складывается, а…

  • Тана Френч

    Это достойно отдельной записи. Продолжаю читать Тану Френч. На пятой книге ("Тайное место" - нет, пожалуй, на четвёртой, "Рассветная бухта") до…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments