Черная Чернушка (mckuroske) wrote,
Черная Чернушка
mckuroske

Боевой конь - главы 10, 11

Глава 10.

Если только возможно быть счастливым посреди кошмара, тогда мы с Топторном были счастливы тем летом. Каждое утро нам приходилось совершать одинаково опасные поездки к линии фронта, которая, несмотря на практически не прекращающиеся наступления и контрнаступления, сдвигалась в том или ином направлении всего на несколько метров. Мы волокли санитарную телегу с погибшими и ранеными, увозя её от траншей, и стали привычным зрелищем на развороченной бомбами просёлочной дороге. Неоднократно нас подбадривали марширующие мимо солдаты. Как-то раз, после того, как мы брели сквозь сокрушительный артиллерийский огонь, слишком уставшие для того, чтобы пугаться, один из солдат в куртке, покрытой кровью и грязью, подошёл ко мне, обнял меня здоровой рукой за шею и поцеловал меня.

- Спасибо тебе, друг, - сказал он. – Не думал, что нас вытащат из этого ада. Я нашёл эту штуку вчера и хотел оставить себе, но я знаю, кто достоин его больше.
И он вытащил из кармана и повесил мне на шею заляпанную грязью ленту, на конце которой болтался Железный Крест.

- Это вам на двоих с другом, - проговорил солдат. – Мне сказали, что вы англичане. Держу пари, что вы первые англичане, заслужившие Железный Крест на этой войне, и не удивлюсь, если вы будете и последними.

Раненые, ожидавшие приёма у госпитальной палатки, захлопали и заулюлюкали, вторя друг другу как эхо, да так, что из палатки выбежали доктора, медсёстры и их пациенты, чтобы посмотреть, чему можно радоваться и аплодировать среди всех этих страданий.

Железный Крест прибили над дверью нашего стойла, и в те редкие тихие дни, когда артобстрел прекращался, и нам не надо было отправляться на передовую, некоторые ходячие раненые шли из госпиталя на ферму, чтобы навестить нас. Я удивлялся такому преклонению, но оно мне нравилось, и я высовывал голову над высокой дверью стойла всякий раз, как слышал, что кто-то из них заходит во двор. Мы с Топторном подходили вместе к двери, чтобы получить свои ничем не ограничиваемые порции похвалы и восхищения – и, конечно, иногда к ним полагались и подарки в виде кусочка сахара или яблока.

Но глубже всего врезались мне в память те летние вечера. Часто лишь в сумерках добирались мы до фермы и заходили во двор, стуча копытами, и у дверей стойла нас всегда ждали маленькая девочка и её дедушка, которые пришли к нам в тот самый первый вечер. Нас просто передавали им – и это было даже лучше, потому что несмотря на своё хорошее к нам отношение, санитары не имели никакого понятия о лошадях. Маленькая Эмили и её дед настояли на том, чтобы заботиться о нас. Они растирали нас, обрабатывали раны и ушибы. Они кормили и поили нас, чистили нас и каким-то чудом всегда находили достаточно соломы, чтобы устроить нам сухие тёплые постели.

Эмили сделала для нас обоих ленточку, которую она завязывала нам поверх глаз, чтобы мухи нас не беспокоили, а тёплыми летними вечерами она выводила нас попастись на луг за фермой и наблюдала за нами, пока её дедушка не звал нас обратно.

Эмили была крохотным, хрупким созданием, но она уверенно вела нас по ферме, непрерывно болтая о том, что она делала весь день, восхищаясь нашей храбростью и повторяя, как она гордится нами.
С приходом зимы, когда трава потеряла аромат и сочность, Эмили забиралась на сеновал над стойлом и сбрасывала нам сено, а потом ложилась там на пол и смотрела через люк, как мы едим сено из кормушки. А затем, пока её дедушка хлопотал вокруг нас, она весело щебетала о том, что когда она подрастёт, а все солдаты разойдутся по домам и война закончится, она будет сама ездить на нас верхом по лесу — по очереди, говорила она — и что мы сами будем мечтать только о том, чтобы всегда оставаться с ней.

Мы с Топторном к тому времени были уже закаленными фронтовиками, и вполне возможно, что это и заставляло нас каждое утро продолжать путь сквозь рёв снарядов к траншеям, но было и нечто большее. Это была надежда, что вечером мы снова окажемся в стойле, и малышка Эмили будет утешать нас своей любовью. Любая лошадь инстинктивно тянется к детям, потому что их голоса нежнее, а их рост исключает всякую угрозу; но Эмили для нас была особым ребёнком, потому что каждую свободную минуту она проводила с нами, и мы купались в её любви. Она допоздна оставалась с нами по вечерам, растирая нас и ухаживая за нашими ногами, а потом вставала на рассвете, чтобы как следует накормить нас перед тем, как санитары уведут нас и впрягут в санитарную повозку. Она забиралась на стену у пруда и махала нам, и хотя мне не удавалось обернуться, я знал, что она будет стоять, пока мы не скроемся из вида. И вечером, когда мы вернёмся, она тоже будет стоять там, взволнованно сжимая руки, пока нас распрягают.

Но однажды вечером, в начале зимы, она не встретила нас на своём обычном месте. В тот день мы трудились даже больше обычного, потому что первый снег закрыл дорогу к траншеям для любого транспорта, кроме лошадей, поэтому нам пришлось совершить в два раза больше поездок, чтобы привезти всех раненых. Мы выбились из сил, мы были голодны и хотели пить, когда дед Эмили привёл нас в стойло и, не сказав ни слова, быстро сделал всё необходимое и поспешил обратно в дом. Мы с Топторном стояли в тот вечер у дверей стойла, наблюдая за мягкими хлопьями снега, которые падали на землю, и за мерцающим огоньком в доме. Мы знали, что что-то было не так, еще до того, как старик рассказал нам об этом.

Он пришёл к нам поздно ночью, и снег скрипел под его ногами. Он принёс нам вёдра горячих отрубей, которых мы ждали, и присел на солому у фонаря, глядя, как мы едим.

- Она молится за вас, - промолвил он, медленно качая головой. - Вы знаете, что каждую ночь перед сном она молится за вас? Я слышал. Она молится за умерших мать и отца - их убило всего через неделю после начала войны. Один снаряд — и всё. А ещё она молится за своего брата, которого больше никогда не увидит — ему было всего семнадцать, и у него даже нет могилы. Как будто он существовал лишь в нашем воображении. Потом она молится за меня и за то, чтобы война миновала нашу ферму и оставила нас в покое, а в конце она молится за вас. Она просит о двух вещах: во-первых, чтобы вы оба пережили эту войну и дожили до спокойной глубокой старости, а во-вторых, если вы не против, она очень хочет быть вместе с вами. Ей только исполнилось тринадцать, моей Эмили, а теперь она лежит в своей комнате, и я не знаю, доживёт ли она до утра. Немецкий доктор из госпиталя сказал, что это пневмония. Он хороший доктор, хоть и германец — он сделал все, что мог, остальное в руках господа, а до сих пор он не очень хорошо обращался с моей семьёй. Если она уйдёт, если моя Эмили умрет, тогда погаснет последний свет, который остался в моей жизни, - он взглянул на нас морщинистыми глазами и вытер слезы с лица. - Если вы понимаете хоть что-нибудь из того, что я сказал, помолитесь за нее своим лошадиным богам — помолитесь, как она молится за вас.

Всю ночь продолжался артобстрел, и ещё до рассвета на следующий день за нами пришли санитары и вывели нас под снег, чтобы запрячь. Не было видно ни Эмили, ни её деда. Нам с Топторном понадобились все силы, только чтобы дотащить пустую повозку до траншей по свежему, неутоптанному снегу. Снег полностью спрятал все выбоины и воронки, и нам пришлось напрягать все силы, чтобы выбираться из сугробов и вязкой грязи под ними.

Мы добрались до линии фронта, но сумели сделать это лишь с помощью двух санитаров, которые спрыгивали с повозки, когда мы не справлялись, и поворачивали колёса вручную, высвобождая нас и давая повозке толчок, чтобы проехать через снег.

Полевая станция за линией фронта была полна раненых, и назад нам пришлось тащить гораздо более тяжёлую ношу, чем когда-либо раньше, но, к счастью, назад мы, в основном, шли под гору. Кто-то вдруг вспомнил, что наступило Рождество, и всю дорогу они пели медленные мелодичные рождественские песни. Большинство из них ослепло от газа, и напевая, они оплакивали боль от потери зрения. Мы много раз ходили туда и обратно в тот день и остановились только тогда, когда госпиталь уже не мог принимать людей.

Когда мы вернулись на ферму, уже настала звездная ночь. Обстрел прекратился. Вспышки не подсвечивали небо и не мешали звездам. По всей долине не было слышно ни одного выстрела. Мир спустился на землю на одну ночь, хотя бы на одну. Снег на дворе подмёрз. В нашем стойле плясал огонёк, навстречу нам вышел дед Эмили и принял поводья у санитаров.

- Славная ночка, - сказал он нам, вводя нас в стойло. - Славная ночка, и всё хорошо. Вот ваши отруби, и сено, и вода — сегодня вы получите побольше не потому, что холодно, а потому, что вы молились. Вы наверняка молились своим лошадиным богам, потому что моя Эмили проснулась сегодня в обед, она села и знаете, что она сказала первым делом? Я вам расскажу. Она сказала: «Я должна встать и приготовить для них отруби. Они замёрзли и устали», - вот что она сказала. И единственное, что позволило германскому доктору удержать её в постели, было обещание увеличить сегодня ваши порции, и она заставила его пообещать давать вам усиленный рацион, пока будут стоять морозы. Сегодня мы все получили рождественские подарки, правда? Все хорошо, говорю я вам. Всё хорошо.

Глава 11.

И, по крайней мере, некоторое время всё должно было идти хорошо, потому что той весной война внезапно отошла от нас. Мы знали, что она ещё не закончена, потому что мы всё ещё слышали громыхание пушек в отдалении, и время от времени через ферму проходили войска по направлению к линии фронта. Но теперь было меньше раненых, за которыми нужно было ездить, и нам всё меньше и меньше приходилось возить санитарную повозку к линии фронта и обратно. Днём нас с Топторном большей частью выпускали пастись на лугу у пруда, но вечера были всё ещё холодными, иногда подмораживало, поэтому наша Эмили всегда приходила за нами до темноты. Ей не нужно было вести нас. Ей достаточно было позвать, и мы шли за ней.

Эмили ещё была слаба после болезни и постоянно кашляла, хлопоча вокруг нас в стойле. Теперь время от времени она забиралась мне на спину, и я осторожно обходил двор и шёл на луг, а Топторн следовал за нами. Она не пользовалась поводом, седлом, трензелем или шпорами, да и сидела на мне не как хозяйка, а, скорее, как друг. Топторн был намного выше меня, и спина у него была шире, так что ей было сложно забираться на него и ещё сложнее спускаться вниз. Иногда она использовала меня, чтобы сесть на Топторна, но для неё это было трудно, и не раз она падала на землю.

Но мы с Топторном никогда не ревновали Эмили, и он был доволен тем, что просто брёл рядом с нами, принимая её, если ей этого хотелось. Однажды вечером мы паслись на лугу, прячась от летней жары под каштаном, когда услышали гул возвращавшихся с фронта грузовиков. Они проехали через ворота фермы, и мы узнали в них санитаров, медсестёр и докторов из полевого госпиталя. Колонна остановилась во дворе, и мы подбежали к воротам у пруда, чтобы посмотреть. Эмили с дедушкой вышли из коровника и увлечённо беседовали с доктором. Мы вдруг обнаружили, что нас обступили все санитары, которых мы так хорошо узнали. Они взобрались на забор, любовно похлопывали и гладили нас. Они были полны радостной энергии, но в то же время почему-то печальны. К нам с криком и визгом бежала Эмили.

- Я знала, что так и будет, - вопила она. – Я знала. Я молилась об этом, и это случилось. Вам больше не нужно таскать их повозки. Госпиталь переводят дальше в долину. Там идёт большое сражение, и они уезжают. Но они не хотят увозить вас. Тот добрый доктор сказал дедушке, что вы оба можете остаться – как плата за повозку и за еду и за то, что мы присматривали за вами всю зиму. Они сказали, что вы можете остаться и работать на ферме, пока снова не понадобитесь армии – но вы не понадобитесь, а если они придут за вами, я вас спрячу. Мы не позволим им забрать вас, правда, дедушка? Никогда, ни за что!

И после долгого печального прощания колонна двинулась по дороге и скрылась в облаке пыли, а нас оставили в тишине и спокойствии с Эмили и её дедушкой. Спокойствие было приятным, но кратким.
К моему восторгу, я снова был крестьянским конём. Нас с Топторном запрягали вместе, и уже на следующий день мы помогали косить и ворошить сено. Когда после первого долгого дня в поле Эмили запротестовала, что дедушка слишком много работает, он положил ей руки на плечи и промолвил:

- Чепуха, Эмили. Они любят работать. Они хотят работать. И, кроме того, единственный способ для нас выжить – это продолжать работать, как и раньше. Солдаты ушли, поэтому война тоже уйдёт вместе с ними, если мы будем старательно делать вид, что так оно и есть. Мы должны жить так, как мы всегда жили: косить траву, собирать яблоки, пахать землю. Мы не можем жить так, будто у нас нет завтрашнего дня. Мы сможем прожить, только если будем есть, а пищу даёт нам земля. Мы должны обрабатывать землю, если хотим жить, и они должны работать вместе с нами. Они не против, они любят труд. Посмотри на них, Эмили, разве они выглядят несчастными?

Для Топторна было несложно перейти от санитарной тележки к ворошилке, и он легко приспособился. А я много раз видел эту работу во сне с тех пор, как покинул ферму в Девоне. Я снова работал, и меня окружали счастливые, улыбающиеся люди, которые меня любили. Мы с Топторном с удовольствием возили тяжелые телеги с сеном к сараям, где Эмили с дедушкой их разгружали. А Эмили всё так же бережно ухаживала за нами, сразу обрабатывая каждую царапину и ушиб, и никогда не позволяла деду работать с нами слишком долго, как он ни настаивал. Но возврат к мирной жизни крестьянского коня не мог быть долгим во время войны.

Мы уже почти собрали сено, когда солдаты снова появились у нас как-то вечером. Мы отдыхали в стойлах, когда услышали приближающийся цокот копыт и грохочущие по булыжникам колёса повозок, въезжающих во двор. Лошади были по шесть впряжены в громадные тяжёлые пушки и стояли теперь на дорожке, шумно дыша и пыхтя от напряжения. Каждой парой правили люди, и их лица под серыми фуражками были суровы. Я сразу заметил, что это были не ласковые санитары, покинувшие нас всего несколько недель назад. Их лица были холодными, строгими, и в глазах у них была незнакомая тревога и настойчивость. Почти никто из них не смеялся и даже не улыбался. Это был совсем иной тип людей, не такие, каких мы видели раньше. Лишь один старый солдат, который правил повозкой с боеприпасами, подошёл погладить нас и ласково заговорил с маленькой Эмили.

Быстро переговорив с дедом Эмили, артиллеристы остановились той ночью на нашем лугу, напоив коней из пруда. Нас с Топторном взволновало появление новых лошадей, и всю ночь мы провели, выставив головы из стойла и перекликаясь с ними, но большинство из них, казалось, слишком устали, чтобы отвечать. Эмили пришла к нам вечером, чтобы рассказать о солдатах, и мы видели, что она напугана, потому что говорила она только шёпотом.

- Дедушке не нравится, что они здесь, - объяснила она. - Он не доверяет офицеру, говорит, что у него глаза как у осы, а осам доверять нельзя. Но утром они уйдут, и мы снова останемся сами по себе.

Рано утром, не успела тьма ночи сойти с небес, к нам в стойло пришёл гость. Бледный худой мужчина в запылённой форме, он пристально разглядывал нас от дверей, изучая. Его выпученные глаза не меняли своего пристального взгляда, на носу у него сидели очки в проволочной оправе, и через них он внимательно разглядывал нас, постоянно кивая. Он постоял несколько минут и ушёл.
К тому времени, как окончательно рассвело, отряд уже собрался во дворе и был готов выступать. В дверь дома громко без перерыва стучали, и мы увидели, как Эмили и её дедушка выходят во двор, ещё в ночных рубашках.

- Ваши лошади, месье, - прямо заявил он. - Я забираю ваших лошадей. У меня в одной упряжке всего четыре лошади, и мне нужны еще две. Ваши выглядят хорошо, это сильные животные, и они быстро обучатся. Мы забираем их с собой.

- Но как я могу работать на ферме без лошадей? - спросил дед Эмили. - Это просто крестьянские кони, они не смогут тащить пушки.

- Уважаемый, - сказал офицер, - идёт война, и мне нужны лошади для наших пушек. Мне придётся их забрать. Это ваше дело, чем вы занимаетесь на ферме, но мне нужны лошади. Они нужны армии.

- Нет! - закричала Эмили. - Это мои лошади. Вы не можете их забрать. Дедушка, не позволяй им, не позволяй, пожалуйста, не позволяй!

Старик печально пожал плечами:

- Девочка моя, - тихо произнёс он. - Что я могу сделать? Как мне их остановить? Предлагаешь порезать их на куски косой или порубить топором? Нет, малышка, мы ведь знали, что когда-нибудь это произойдёт, правда? И мы часто обсуждали с тобой это, так? Мы знали, что однажды они уйдут. Я не хочу, чтобы эти люди видели наши слёзы. Ты должна быть гордой и сильной, как твой брат, и я не позволю тебе показать им твою слабость. Иди, попрощайся с нашими лошадками, Эмили, и будь храброй.

Маленькая Эмили подвела нас к задней стенке стойла, надела нам уздечки, аккуратно поправив гривы, чтобы они не запутались в верёвке. Потом она встала на цыпочки и обняла нас, приникнув головой к каждому из нас по очереди. Она тихо плакала.

- Возвращайтесь, - попросила она. - Пожалуйста, возвращайтесь ко мне. Я умру, если вы не вернётесь.

Она вытерла глаза и отбросила волосы назад, прежде чем открыть дверь стойла и вывести нас во двор. Она подвела нас прямо к офицеру и передала ему повод.

- Я хочу, чтобы вы вернули их назад, - сказала она, теперь уже громко, почти яростно. - Я просто одалживаю их вам. Это мои лошади. Они должны жить здесь. Кормите их как следует, ухаживайте за ними и непременно верните их нам.

И она прошла мимо деда в дом, ни разу не оглянувшись.

Когда мы покидали ферму, неохотно бредя за телегой с боеприпасами, я оглянулся и увидел дедушку Эмили, который всё ещё стоял во дворе. Он улыбался сквозь слёзы и махал нам рукой. Затем верёвка на моей шее натянулась рывком, и мне пришлось перейти на рысь, и я вспомнил, как когда-то меня уже привязывали к телеге и тащили против моей воли. Что ж, по крайней мере, теперь со мной был Топторн.

Продолжение

Tags: war horse, переводы
Subscribe

  • Зачем нужен Pinterest

    Оказалось, там можно почерпнуть огромное количество прекрасных идей - в том числе, для детского праздника. И главное - сразу с оформлением. Оттуда и…

  • Country music

    А, вот, еще же вопрос: какую симпатичную кантри-музыку порекомендуете? Хочу фоном включить.

  • День рождения в стиле вестерн

    Дарья запросила на день рождения игру. Я поняла, что для 11-леток уже не потяну, на простой поход в кафе / в кино деточка не соглашалась, я уже…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments