Черная Чернушка (mckuroske) wrote,
Черная Чернушка
mckuroske

Category:

Боевой конь - главы 12, 13

Глава 12.

Возможно, из-за контраста с теми идиллическими месяцами, что мы провели с Эмили и её дедушкой, то, что последовало за ними, стало для нас с Топторном таким суровым и горьким опытом. А может быть, просто война становилась всё более и более ужасной. В некоторых местах пушки были выстроены в ряд через несколько ярдов на протяжении многих миль, и когда они выражали вслух свою ярость, сама земля сотрясалась под нами. Вереницы раненых тянулись бесконечно, и пустая земля простиралась на мили вокруг позади траншей.

Сама по себе работа, конечно, была не тяжелее той, когда мы тянули санитарную карету, но теперь никто не ставил нас в стойло по ночам, и мы больше не могли рассчитывать на защиту нашей Эмили. Внезапно война перестала быть чем-то далёким. Мы вновь оказались среди страшного шума и зловония боя и тащили за собой пушку, в то время как нас поторапливали и иногда стегали кнутом люди, которые проявляли мало заботы о нас и мало интересовались нашим здоровьем, пока мы могли перевозить пушки туда, куда им требовалось. Эти люди не были жестоки, просто теперь их, казалось, гнала вперёд страшная необходимость, которая не оставляла времени и места для вежливости или заботы — ни друг о друге, ни о нас.

Пищи у нас было мало. Мы лишь изредка получали зерно теперь, когда настала зима, обычно нам давали только скудные порции сена. Один за другим мы худели, и наше здоровье ухудшалось. В то же время сражения, казалось, становились все яростнее и длиннее, и мы работали все дольше и тяжелее, часами вышагивая впереди пушки, которую тащили; мы работали в постоянной сырости и постоянном холоде. К концу каждого дня мы были покрыты слоем холодной грязи, которая стекала с наших тел — она словно просачивалась внутрь и промораживала нас до костей.

Пушечная команда представляла собой разношёрстную компанию из шести лошадей. Из четвёрки, к которой мы присоединились, лишь один обладал ростом и силой, достаточными для лошади, которая должна тянуть пушку: это был здоровенный коняга по имени Хайни, которого, казалось, совершенно не трогало происходящее вокруг. Остальные лошади старались жить по его примеру, но лишь Топторну это удавалось. Хайни и Топторн вели упряжку, а я оказался в борозде за Топторном, рядом с тощим жилистым маленьким коньком по имени Коко. У Коко на морде были белые пятна, как заплаты, над которыми часто смеялись солдаты, когда мы проходили мимо. Но ничего забавного в Коко не было — у него был мерзейший характер из всех лошадей, которых я когда-либо встречал — до того или впоследствии. Когда Коко ел, никто — ни конь, ни человек — не рисковал подходить к нему на расстояние укуса или удара ногой. Сзади нас находилась парочка абсолютно одинаковых мышастых пони с белыми гривами и хвостами. Никто не мог их различить, даже солдаты называли их не по имени, а просто «пара золотистых гафлингеров». Они были очень симпатичными и всегда дружелюбными, поэтому артиллеристы всегда были внимательны к ним и даже проявляли некоторую заботу. Пони, должно быть, представляли нелепое, но очень ободряющее зрелище для усталых солдат, когда мы рысили через разрушенные деревни по направлению к фронту. Они, без сомнения, работали так же тяжело, как и мы, и, несмотря на свои миниатюрные размеры, обладали, как минимум, такой же выносливостью, как и мы. Но когда мы шли кантером, они тормозили нас, снижали скорость и нарушали командный ритм.

Как ни странно, именно гигант Хайни первым стал проявлять признаки слабости. Стылая, вязкая грязь и отсутствие нормальной пищи в ту ужасную зиму словно заставили его массивное тело уменьшиться, и за несколько месяцев он съёжился, превратившись в несчастное, тощее создание. Поэтому, к моему восторгу — я должен в этом признаться — меня переставили вперёд, в ведущую пару к Топторну, а Хайни пришлось тянуть упряжку сзади, вместе с малышом Коко, который начал это испытание с небольшим запасом сил. Оба они быстро покатились по наклонной, и вскоре годились лишь на то, чтобы тащить повозку по плоской, твёрдой поверхности, а поскольку нам редко приходилось двигаться по такой земле, от них команде было очень мало прока, и это делало работу для остальных ещё сложнее.

Каждую ночь мы проводили на позициях, стоя в стылой грязи, доходившей нам до бабок, в условиях, гораздо худших, чем первой военной зимой, когда мы с Топторном служили в кавалерии. Тогда у каждого коня был свой солдат, который заботился о нём, делая всё возможное, чтобы создать нам комфорт, но сейчас быстрое перемещение пушки было главным приоритетом, а мы шли во вторую очередь и были совсем не важны. Мы были простыми рабочими лошадками, и относились к нам соответственно. Сами артиллеристы посерели от изнурения и голода. Сейчас их заботило только выживание. Лишь у доброго старого артиллериста, которого я заметил в первый день, когда нас забирали с фермы, находилось время, чтобы побыть с нами. Он скармливал нам чёрствые крошащиеся куски чёрного хлеба и проводил с нами больше времени, чем другие солдаты, которых он, казалось, изо всех сил сторонился. Это был неряшливый, полноватый мужчина, который беспрестанно хихикал и больше беседовал сам с собой, чем с другими людьми.

Результаты постоянного нахождения под открытым небом, недоедания и тяжёлого труда начали сказываться на нас. Мало у кого осталась шерсть над копытами, а кожа превратилась в сплошные потрескавшиеся язвы. Даже крепенькие маленькие гафлингеры начали худеть и терять силы. Мне, как и остальным, каждый шаг казался теперь мучительно болезненным - особенно для моих передних ног, которые растрескались от колен до копыт - и в нашей команде не было лошади, которая не хромала бы. Ветеринары делали всё возможное, и даже самых бездушных артиллеристов, казалось, тронуло наше ухудшающееся состояние, но ничего нельзя было сделать, пока не исчезнет грязь.
Полевые ветеринарные врачи в отчаянии качали головой и переставляли назад тех, кого можно, для отдыха и восстановления, но некоторые были в таком плохом состоянии, что время от времени их уводили и пристреливали после осмотра врача. Так однажды утром увели Хайни, и мы видели, проходя мимо, как он лежал в грязи — всё, что осталось от коня; и то же самое произошло с Коко — его ранило в шею пролетающей шрапнелью, и пришлось прикончить его прямо там, где он лежал у дороги. Неважно, что я не любил его — а он был злобной тварью: брошенный в канаву и уже забытый товарищ, вместе с которым я так долго тянул повозку, представлял собой жалкое и жуткое зрелище.
Маленькие гафлингеры были с нами всю зиму, напрягая свои широкие спины и таща повозку по колее со всей силой, на которую они были способны. Оба они были мягкими и добрыми, и в их мужественных душах не было ни тени злобы, и мы с Топторном нежно полюбили их. В свою очередь, они искали в нас поддержку и дружбу, которыми мы охотно с ними делились.

В первый раз я заметил, что Топторн сдаёт, когда я почувствовал, что пушка идёт тяжелее, чем раньше. Мы переходили вброд небольшой ручей, когда колёса пушки застряли в грязи. Я быстро повернулся, чтобы взглянуть на него и заметил, что каждый шаг внезапно стал даваться ему с трудом. Его глаза сказали мне о той боли, которую он испытывал, и я начал тянуть с удвоенной силой, чтобы дать ему возможность отдохнуть.

В ту ночь, под проливным дождём, который струился по нашим спинам, я стоял над ним, а он лежал в грязи. Он лежал не на животе, как обычно, а вытянувшись на боку и время от времени поднимая голову, когда его сотрясал спазматический кашель. Он прокашлял всю ночь, и спал лишь урывками. Я волновался за него, подталкивал его носом и облизывал его, стараясь согреть и придать уверенности в том, что он не одинок в своей боли. Я утешал себя мыслью о том, что никогда раньше не видел коня, обладающего силой и выносливостью Топторна, и что у него, должно быть, много сил в запасе, чтобы преодолеть свою болезнь.

И, конечно же, следующим утром он был на ногах ещё до того, как артиллеристы пришли дать нам по порции зерна. И, хотя голова его была опущена ниже, чем обычно, и двигался он с трудом, я видел, что у него хватило бы сил выжить, если бы он только смог отдохнуть.

Однако я заметил, что когда в тот день к нам для осмотра подошел ветеринар, он долго и пристально всматривался в Топторна и внимательно выслушал его грудную клетку. Я слышал, как он говорит офицеру в очках — человеку, которого никто не любил, ни лошади, ни люди:

- Это сильный конь. Прекрасная порода — возможно, слишком хорошая, господин майор. Это может погубить его. Он слишком утончен, чтобы возить пушки. Я бы выпряг его, но ведь у вас нет коня, чтобы его заменить. Думаю, он ещё поработает, но полегче с ним, господин майор. Пусть лошади двигаются как можно медленнее, иначе у вас не будет лошадей, а без них ваша пушка не принесет пользы, правильно я понимаю?

- Ему придется делать то же, что делают и другие, господин доктор, - сурово ответил майор. - Не меньше и не больше. Я не могу делать исключений. Если вы говорите, что он годен, значит, он годен, и точка.

- Он годен и может работать, - нерешительно сказал ветеринар, - но я предупреждаю вас, господин майор. Вам нужно быть осторожнее.

- Мы делаем всё, что можем, - сказал майор, заканчивая разговор. И надо отдать им должное, это было правдой. Грязь — вот что убивало нас одного за другим: грязь, отсутствие крыши над головой и нехватка пищи.

Глава 13.

Таким образом, Топторн встретил весну, сильно ослабленный болезнью, он всё ещё хрипло кашлял, но он выжил. Мы оба выжили. Теперь можно было шагать по твёрдой почве, в полях снова выросла трава, так что наши тела снова обретали форму, а наши шкуры потеряли зимнюю шероховатость и засияли на солнце. Солнце освещало и солдат, чья серая с красным форма теперь выглядела чище. Солдаты чаще брились, и, как всегда весной, они заговорили о конце войны, о доме, о том, что следующая атака все закончит, а они вскоре увидят свои семьи. Они чувствовали себя счастливее, и поэтому относились к нам намного лучше. Вместе с погодой улучшилось и питание, и наша пушечная команда двинулась вперед с новым энтузиазмом и новыми целями. Язвы исчезли с наших ног, наши желудки каждый день были полны, вся трава была в нашем распоряжении, и мы получали много овса.

Малыши гафлингеры пыхтели и всхрапывали позади нас, принуждая нас с Топторном идти галопом, чего нам ни разу не удалось сделать зимой, сколько бы наши всадники ни хлестали нас кнутами. Вновь обретенное здоровье и оптимизм поющих, насвистывающих солдат заново вселили в нас радостное возбуждение, И мы катили пушки по ухабистым дорогам на новые позиции.
Но тем летом нас не ждали бои. Время от времени начинался обстрел, и свистели снаряды, но армии, казалось, удовлетворялись тем, что порыкивали и угрожали друг другу, не сходясь в прямых схватках. Где-то в отдалении мы, конечно, слышали обновлённую ярость весенних атак в разных местах фронта. Однако нам не пришлось таскать пушки, и мы прожили лето в относительном спокойствии где-то за линией фронта. Мы проводили дни в праздности и даже скучали, пасясь на сочных лютиковых лугах, и нам даже удалось растолстеть впервые с того времени, как мы попали на войну. Мы стали даже слишком толстыми, и, возможно, именно из-за этого нас с Топторном отобрали для того, чтобы возить телегу с боеприпасами - несколько миль от железной дороги до огневых рубежей, так что мы очутились под начальством доброго пожилого солдата, который так по-доброму обращался с нами всю зиму.

Все называли его Старый Псих Фридрих. Его считали ненормальным, потому что он постоянно разговаривал сам с собой, а если не разговаривал, то смеялся и фыркал над какими-то только ему понятными шутками, которыми он никогда не делился с другими. Старый Псих Фридрих был единственным солдатом, получавшим задания, которые никто больше не хотел выполнять: он был покладистым, и все это знали.

Работать в жару, в пыли было трудно и утомительно, и этот труд быстро заставил нас сбросить лишний вес, и снова начал высасывать из нас силы. Повозка всегда была для нас слишком тяжела, потому что железнодорожники настаивали на том, чтобы нагружать её снарядами до самого верха, несмотря на возражения Фридриха. Они просто смеялись над ним, не обращали на него внимания, и накладывали как можно больше снарядов. На обратном пути к огневым рубежам Фридрих всегда шёл в гору пешком, ведя нас медленно, потому что он знал, как тяжела повозка. Мы часто останавливались отдохнуть и напиться, а он следил, чтобы мы получали больше еды, чем другие лошади, отдыхавшие всё лето.

Теперь мы каждый раз ждали утра, когда Фридрих придёт, чтобы забрать нас с поля, наденет на нас упряжь, и мы оставим шум и суматоху лагеря позади. Вскоре мы обнаружили, что Фридрих был абсолютно нормален: он просто был милым и добрым человеком, вся сущность которого противилась тому, чтобы сражаться на войне. Он признался нам, когда мы брели по дороге к станции, что мечтает только о том, чтобы вернуться в свою мясную лавку в Шлейдене, и что говорил он с самим собой только потому, что больше его никто понимал и вообще, не слушал. А смеялся он с самим собой потому, что иначе ему пришлось бы плакать.

- Я вам вот что скажу, друзья, - признался он как-то раз. – Я тут единственный разумный человек во всём полку. Это остальные психи, только они этого не понимают. Они сражаются, и не знают, зачем. Разве это не сумасшествие? Как может один человек убивать другого, не зная толком, зачем он это делает, не имея другой причины, кроме той, что тот человек носит форму другого цвета и говорит на другом языке? И эти люди называют меня ненормальным! Вы двое – единственные нормальные существа, которых я встретил на этой дурацкой войне, и вы, как и я, находитесь здесь только потому, что вас сюда привезли. Если бы у меня было достаточно смелости – а у меня её нет – мы бы отправились по этой дороге дальше и никогда не вернулись бы. Но меня ведь пристрелят, если поймают, и моей жене, и детишкам, и отцу с матерью придётся всю жизнь нести этот позор. Выходит, мне придется пережить эту войну как «Старому Психу Фридриху», чтобы я смог вернуться в Шлейден и снова стать мясником Фридрихом, которого все знали и уважали, пока не началась эта бойня.

Шли недели, и стало ясно, что Фридриху особенно нравился Топторн. Зная о болезни коня, Фридрих больше времени уделял заботе о нём, обрабатывая даже малейшие язвочки до того, как они увеличились бы и начали бы причинять Топторну неудобства. Со мной он тоже был добр, но мне кажется, меня он так никогда не любил. Я замечал, что он часто отходит назад и просто любуется на Топторна, и в его глазах светились любовь и восхищение. Казалось, между ними возникло какое-то сочувствие – сопереживание одного солдата другому.

Лето не спеша перешло в осень, и стало ясно, что наша совместная служба с Фридрихом подходит к концу. Но теперь Фридрих уже так привязался к Топторну, что вызывался выезжать на нём на учения пушечной команды в преддверии осенней кампании. Конечно, артиллеристы смеялись над этим предложением, но у них всегда не хватало хороших наездников – а никто не отрицал, что верхом Фридрих ездил отлично – и вот мы снова стали ведущей парой, а Старый Псих Фридрих сидел на спине у Топторна. Наконец-то мы нашли настоящего друга, такого, которому могли полностью доверять.

- Если мне суждено умереть здесь, вдали от дома, - как-то раз признался Фридрих Топторну, - я лучше умру рядом с вами. Но я сделаю всё, что в моих силах, чтобы мы с вами пережили всё это и вернулись домой – это я вам обещаю.

Продолжение

Tags: war horse, переводы
Subscribe

  • Новое в переводческой практике

    Один человек говорит, а второй сидит рядом и уточняет: вы вот это поняли? а вот это запомнили? и вот про это не забудете? Блин, помнила, пока ты…

  • Рабочее

    Я уже жаловалась, что пальцы и мозг работают наперегонки, и не всегда понятно, кто кого опережает. Ясно, как можно переставить буквы местами. С…

  • Книжно-детское

    Дочитали с Дарьей "Тим Талер или проданный смех". Через экономическую середину продрались, начало и конец очень понравились. Сейчас читаем…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments