Черная Чернушка (mckuroske) wrote,
Черная Чернушка
mckuroske

"Третий год", Фудзисава Сюхэй

Третий год

Несмотря на близость моря, постоялые дворы Сандзэ, словно горная деревушка, окружены крутыми склонами. Вечер спустился с гор. И, как свидетельство близости моря, небо в той стороне, где берег, долго остаётся светлым. Даже когда гостиницы окутывал сумрак, и для всех - для Сакада-я, для Акита-я, для Этиго-я, для чайного домика Токива-я, где работала О-Хару, для лавки купца Гороскэ Исицука приходило время зажигать фонарики под крышей, на западе, бывало, в небе всё ещё виднелись последние лучи солнца.

О-Хару любила эти минуты. Заканчивались дневные хлопоты, до начала вечерней суеты ещё оставалось время. Обязанности О-Хару и её товарок заключались в том, чтобы наливать чай посетителям, а вечером общаться с гостями, подливая им саке. Когда занимаешься обслуживанием, в горячее время и присесть некогда. В такие дни девушки приходили поздно ночью в комнату для прислуги и, не успевая даже поболтать, валились спать.

И только вечером выдавалась минутка отдыха. О-Хару и другие девушки вместе ужинали, заканчивали начатую утром стирку и просто болтали, рассевшись в опустевшем заведении. О-Хару рано потеряла родителей и воспитывалась в доме дяди. Дядя был плотником, его мастерская находилась рядом с лавкой Комэгома. В жаркие летние дни О-Хару прибегала к нему, чтобы прилечь ненадолго и отдохнуть.

О-Хару стояла перед дверьми чайного домика и смотрела на тонущую в сумраке улицу. Как раз сегодня исполнялось три года с тех пор, как она дала обещание. С самого утра её сердце билось в смятении, но он так и не появился, а ведь уже вечер. Над чёрными силуэтами возвышавшихся вдали гор сияет красноватая, удивительно большая звезда, но О-Хару не видит её. На улице, словно тени, двигаются люди – наверное, путешественники, только прибывшие на постоялый двор, да барышники, ведущие коней к месту продажи. При виде путешественников сердце О-Хару колотится так, что дышать трудно.

Однако перед ней никто не остановился. Людские силуэты приближались к Токива-я и заходили в соседний двор, Акита-я, в Сакада-я на противоположной стороне улицы или проходили мимо О-Хару в Эцуго-я, ещё дальше в Ивасаки-я, в Мисима-я, в Сакамото-я, а то и совсем исчезали, уходя в сторону весёлого квартала, где кучковались заведения вроде Нагаёси-ро. Потом на какое-то время улица опустела.

- А может, он и вовсе не приедет. – О-Хару постепенно теряла надежду. «С чего ему приезжать?» - шептало её двадцатилетнее поумневшее сердце. Ведь он уехал на заработки в далёкий город под названием Эдо, который О-Хару и не видела никогда.

Вот только в её сердце жила, похоже, ещё одна О-Хару, которой всё так же было семнадцать. Эта семнадцатилетняя О-Хару без колебаний поверила словам мужчины: «Подожди три года, я непременно за тобой вернусь». Двадцатилетняя О-Хару недоумевает: как можно было поверить словам просто прохожего человека?!

О-Хару решила, что если он не приедет, можно выйти за Кокити. Кокити – друг детства, занимается извозом. О-Хару ему нравится, он всё ещё холост. Она до сих пор отвергала предложения Кокити вовсе не потому, что ей не нравился конский запах, исходящий от его тела. Просто, наверное, он не мог нарушить её душевный покой так, как это сделал тот, с кем она встретилась на исходе лета в год своего семнадцатилетия, когда сердце её словно запылало.

- Что, О-Хару-тян, так он и не пришёл? – вдруг произнёс кто-то за спиной. Там стояла О-Сигэ, одна из девушек-прислужниц. – Да и то сказать, будто сон ты рассказываешь. Неужто и правда, обещалась ему?

- Правда, - тихонько ответила О-Хару. О-Сигэ родилась в Этиго, ей тоже двадцать лет, как и О-Хару, но она замужем за крестьянином, дом которого в стороне от постоялых дворов, у неё уже двое деток.

О-Сигэ знает про него. Да и не только О-Сигэ – все пять девушек-прислужниц в Токива-я знали про О-Хару и того мужчину. О-Сигэ ей сочувствовала, а остальные, похоже, считают её ненормальной, иногда подшучивают над ней, а то и явно издеваются.

- Три года ведь прошло, да? – со вздохом сказала О-Сигэ. – Ты так долго ждёшь. А ведь самое наше женское время.

О-Хару промолчала.

- Вряд ли он придёт. – О-Сигэ сверкнула глазами на плоском лице, словно всматривалась в тёмную улицу. И в Сакада-я, и в Акита-я уже зажгли фонарики у входа, и сумрак вокруг только сгустился.

- А если не придёт, что будешь делать?

- Не придёт – и не надо, - ответила О-Хару.

Ей и самой показалось на миг, что она ничуть не пожалеет, если так случится. Она ждала вовсе не потому, что считала себя обязанной сдержать обещание. Ей просто было забавно ждать. Где-то впереди смутно виднелся свет, как мечта о счастье. И в том, что с каждым днём этот свет понемногу приближался, было какое-то никому другому не ведомое удовлетворение.

- Вот-вот начнут приходить вечерние посетители. Пойдём внутрь, а то заругают, - сказала О-Сигэ и отвернулась. Вечером к ним приходят выпить. Есть те, кто весь вечер сидят и пьют саке, есть те, кто начинает с выпивки у них, а потом идёт продолжить вечер в Нагаёси-ро.

- Я ещё чуть-чуть постою, - сказала О-Хару. Подумала про себя, что подождёт ещё немного. Он появился перед О-Хару со стороны перевала Ябики, на дороге, ведущей от Цуругаока к призамковому городу, как раз в это время, бледный от мучавшей его боли в животе. Это было так живо в памяти – и не подумаешь, что прошло уже целых три года.

И всё же после того как прошёл с собакой ребёнок с постоялого двора, после того, как коновод провёл, попыхивая папиросой, рассёдланную лошадь, улица вновь опустела. Внезапно в глубине домика раздался дружный смех девушек. «Надо мной смеются», - подумала О-Хару. Странного в этом ничего не было.

- Не пришёл он.

Свет в её душе вдруг потух, и, чувствуя, как за ним возникает и ширится невообразимо огромная пустота, О-Хару потупилась и отвернулась от дороги. Медленно ступая, она уже собиралась войти в дом, как вдруг кто-то схватил её за плечо.

О-Хару обернулась – он стоял перед ней в луче света, падавшем на крыльцо. Щёки его ввалились, глаза впали, весь он почернел от загара и осунулся в долгом путешествии, но выглядел ещё отважнее, чем три года назад.

- Вроде, успел, - сказал он, сказал Киёскэ на эдосском диалекте. Блеснули белые зубы – он засмеялся. О-Хару вдруг почувствовала, что по её щекам бегут слёзы.

- А может, передумаешь? – спросил Кокити, ворочая вёслами. Утренняя заря освещает край гор, освещает море. Море синее-синее – казалось, если опустишь руку, пальцы тоже окрасятся в синий цвет. Ветра нет, но на воде уже по-осеннему прохладно.

- Ты ж отказала ему. И чего теперь догонять вздумала?

О-Хару не ответила.

- Чего смеёшься? Нашла время смеяться! Неизвестно даже, чем этот Киёскэ – или как там его – занимается в Эдо. Вот продаст тебя в публичный дом – будешь знать. Смотри, я предупредил.

Киёскеэ вернулся, но пока ещё не за ней. Он попросил О-Хару подождать его ещё три года. А О-Хару не смогла пообещать, что будет ждать его, как тогда, когда ей было семнадцать. И всё же, проведя в размышлениях бессонную ночь, она отчётливо поняла, что если расстанется с ним, то всю жизнь потом будет раскаиваться. Когда она прибежала в Комэгома-я, где остановился Киёскэ, его уже не было, он ушёл рано. Вот она и попросила Кокити отвезти её на лодке до Кобато. Она надеялась, что сможет перехватить там Киёскэ, который должен был перейти через перевал Касатори на горе Хатимори-яма. Конечно, она собиралась пойти с ним вместе в Эдо. Можно и там работать.

- Это моя судьба.

Так думала О-Хару. Ведь уже то, что Киёскэ пришёл через перевал Ябики в Сандзэ, было похоже на встречу, назначенную судьбой. Киёскэ направлялся в Эдо на службу. Обычно для того, чтобы попасть из Цуругаока в Эдо, ехали по реке Могами-гава, и, обходя крупные тракты Кайсю и Осю, попадали в район Канто. Если шли по тракту Этиго, тоже шли на юг по тракту Тагава и через Киномата и Огуни выходили в Онабэ, либо из Огуни выходили на побережье. Киёскэ, который был из Цуругаока, прошёл через Сандзэ только потому, что его родственник, который и вёл его в Эдо, был из Ацуми. Да только вот у Киёскэ разболелся живот, и он провёл в Сандзэ три дня, где и познакомился с О-Хару.

- А ведь обещание-то он сдержал.

- Дура ты, - пробурчал Кокити, с силой загребая вёслами.


三年目
海が近いのに、三瀬は山中の宿場のように、そそり立つ山の傾斜に囲まれている。夜は山の方からやってきた。そして海が近い証拠に、海辺の方角の空がいつまても暮れ残る。宿場が薄暗くなり、坂田や、秋田や、越後屋など、おはるが働いている茶屋、常盤屋、その向かい角にある京夫の石塚五郎助の店などが、軒下の行灯に灯を入れる頃になっても、西空にはまだその日の名残りが残っていることがあった。

この時刻が、おはるは好きだった。昼のいそがしさが終わり、夜のいそがしさが始まるまでに、少し間がある。おはるたちの勤めは、立ち寄る客に茶を出したり、夜は酒を出して客の相手をするのが仕事である。客あしらいの仕事は、いそがしいときは身体をかまっていられないほどいそがしくなる。その日が終わって、夜おそく女中部屋に引きとると、おはるたちはお喋りするひまもなく、こんこんと眠る。

ただ夕方の一刻だけ、ぽっかりと身体がひまになる。おはるたちは、その間に食事をしたり、昼前にし残した洗い物を片付けたり、客のいない店の中に坐り込んで、お喋りをしたりする。おはるは両親を早く失い、伯父の家で養われた。伯父の家は大工で、込駒屋の隣にある。真夏の暑い日など、おはるは伯父の家に走り帰って、横になって身体を休めたりした。

おはるは店の前に立って、薄暗くなった通りを眺めていた。今日が、男と約束した三年目だった。おはるの胸は朝から騒いでいたが、男は現れないまま、夜になった。黒くそそり立つ山の上に、赤っぽい色の、驚くほど大きい星が光っているが、その光は、おはるの眼に入っていない。通りには、いま宿場に着いたばかりに見える旅支度の人間や、馬を曳いて馬宿に行く馬喰らしい男などが、影絵のように動いていた。旅支度の男をみると、おはるの胸は息苦しくなるほど早い動悸を打った。

だが、おはるの前に立ちどまる者はいなかった。人影は、常盤屋の近くまできて、並びの秋田屋に入ったり、向かいの坂田屋に入ったり、またおはるの前を通りすぎて、越後屋や、その先の岩崎屋、三島屋、坂本屋、それに遊女屋の長嘉楼などが塊っている方に行ってしまう。そしてまた、しばらく人通りがと絶えた。

― あのひとは、来ないかも知れない。
おはるの気持ちは漸く諦めに傾いていた。来る筈がない、と二十の分別がそなわったおはるの心は囁く。男は、おはるが見たこともない、遠い江戸というところに働きに行ったのである。

だが、おはるの心の中には、もう一人十七の頃のままの自分が棲んでいるようだった。三年待ってくれ、かならず迎えにくる、と言った男の言葉を、十七のおはるは疑うこともなく信じた。二十のおはるには、なぜ行きずりの人間に過ぎない男の言葉を信じられたかと訝しむ気持ちがある。

男が来なければ、幸吉の嫁になってもいいと、おはるは思っている。幸吉は幼馴染で、馬方をしている。おはるが好きで、まだ独り身でいた。幸吉の催促を拒んできたのは、そばに寄ると馬体の匂いがする身体を嫌ったわけではない。ただ十七の年の晩夏に、あの男に出会ったときのように、火に焼かれたように心を掻き乱すものがないだけのことかも知れなかった。

「やっぱり来なかったじゃないの、おはるちゃん」
不意に後ろから声をかけられた。女中仲間のおしげが立っていた。
「夢見たいな話だもんね。あんた、ほんとにそんな約束したの?」
「ほんとよ」
おはるは小さい声で答えた。おしげは越後の生まれで、おはると同じ二十だが、宿場はずれで百姓をしている家に嫁ぎ、子供が二人いる。

おしげは男のことを知っている。おしげだけでなく、五人いる常盤屋の女中たちは、みんなおはると男のことを知っていた。おしげはそういうおはるに同情していたが、ほかの女中たちは、そんなおはるを変わり者のように思うらしく、時どきからかったり、明らさまに嘲ったりする。

「三年たったのね」
おしげが嘆息するように言った。
「ずいぶん待ったもんね。女の盛りのときにさ」
「・・・・・・・・」
「来そうもないね」

おしげは平べったい顔に、眼を光らせて暗い通りを透かしてみるようにした。坂田屋でも秋田屋でも軒行燈をともして、あたりは夜の色が濃くなっていた。

「来なかったら、あんたどうするの?」
「来なかったら、それでもいいのよ」
とおはるは言った。

それならそれで悔いはないという気が、ちらとした。待ったのは約束に対する義理立てでは決してなかった。待つことは楽しかったのである。先の方にしあわせな夢のようなものが、ぼんやり光ってみえる。その光るものが少しずつ近づいてくる日々には、人の知らない充足があった。

「もうそろそろ夜のお客さんが来るよ。家に入らないと叱られるよ」
おしげは言って背を向けた。夜は酒の客が来る。飲むだけの客もあり、ここで軽く飲んで、長嘉楼に繰りこむ客もいる。

「もうちょっとだけ」
とおはるは言った。もうちょっとだけ待ってみようと思っていた。あのひとは丁度いま頃の時刻に、鶴ヶ岡の城下に通じる矢引峠の方角から現われ、腹を痛んだ青白い顔で、おはるの前に立ったのだ。それが三年も前のことだとは思えないほど、記憶は鮮明だった。

だが祝の子供が犬を連れて通りすぎ、空馬を曳いた馬子が、莨をふかしながら通りすぎた後、通りはしんとしてしまった。不意に店の奥で、女たちがどっと笑う声がした。自分のことを笑っている、とおはるは思った。笑われても仕方なかった。



― あのひとは来なかった。

心の中に光っていたものが、急に輝きを失い、その後に思いがけないほど大きく虚ろな気分がひろがり始めるのを感じながら、おはるは俯いて道に背を向けた。のろのろと軒をくぐろうとしたとき、その肩を不意に背後から摑まれた。

振り向いたおはるの眼の前に、男が立っていた。店の中から射す光が男を照らしている。頬がくぼみ、眼が鋭く、長い旅に日焼けして悴れていたが、男の顔は三年前よりも精悍な感じがした。
「どうにか、間に合ったようだね」
と、その男、清助は江戸弁で言った。歯が白く光、男が笑ったのがみえた。いつの間にか、涙が頬を伝わっているのをおはるは感じた。



「思い直した方がよくはないのか」
舟を漕ぎながら幸吉は言った。朝の光が、山の縁を照らし、海を照らしている。海は手を入れれば指が染まりそうに青かった。風はないが、海の上はもう秋のように涼しい。

「一ぺん断ったんだろ。だったら何も後を追っかけることはないだろうが」
「・・・・・・・」
「なに笑ってんだい。笑ってる場合じゃないだろ?清助なんて男は、江戸で何をやってるか知れたもんじゃない。女郎に売りとばされても俺は知らないぜ」

清助は帰ってきたが、迎えに来たわけではなかった。もう三年待ってくれ、とおはるに言った。おはるは十七の時のように待つとは答えられなかったのである。だが一晩眠らずに考えた末、このまま別れたら一生悔いが残るという気が強くした。清助が泊まった込駒屋に駆けつけたとき、男はもう早立ちしていなかった。おはるは幸吉に頼んで、小波渡まで船で送ってもらうことにしたのである。笠取峠、八森山を越えてくる清助を、小波渡の砂浜で捕まえることができると思っていた。もちろん、そのまま一緒に江戸に行くつもりである。江戸で働けばいい。

― これがあたしの運命なのだ。
とおはるは思った。もともと清助が矢引峠を越えて三瀬に来たのが、運命に似ためぐり合わせだったのだ。清助は江戸に奉公に行く途中だった。普通鶴ヶ岡から江戸に行くには、最上川に出て、羽州街道、を迂回し関東に出る。越後路を行く場合も、田川街道を南下して木の俣、小国を経て小名部へ行くか、小国から海辺に出るかである。鶴ヶ岡の人間である清助が三瀬を通ったのは、たまたま彼を江戸に連れて行く親戚の者が温海に住んでいたからである。だが清助は腹を痛んで三瀬に三晩も泊まり、おはると知り合った。

「でも、あのひと約束を守ったのよ」

「お前は、ばかだ」
幸吉はぐいぐいと櫓を漕ぎながら罵った。
Tags: переводы
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 4 comments